Абдусалом Норматов — инженер лесного хозяйства, который считает, что лес — это магическое существо. За 22 года не осталось ни одного питомника, который не был бы им изучен. Он остается одним из немногих специалистов, которые следят за благосостоянием лесов по всей стране. VOT поговорили и услышали его точку зрения о вырубке деревьев в Ташкенте, мероприятиях в Ботаническом саду и проектах в Научно-исследовательском институте лесного хозяйства.


Корни и закалка

Родился я в Колхазарбатском районе, на территории современного Таджикистана недалеко от плато Гаравути. В 15-20 километрах от плато в юго-западном Таджикистане расположен заповедник «Тигровая балка». Помню, как в детстве мой покойный отец водил меня в леса показывать следы Туранского тигра.


Узбеки всегда были очень твердым народом. Жили исключительно по-простому. Мы строили дома для того, чтобы жить, а не красоваться. Все создавали сами: вот дай человеку кетмень, он без лишних слов поле вспашет.

Помню своего дедушку. Исключительной честности человек: если дал слово, будет намертво на нем стоять. Я у него всегда был хвостиком: куда пойдет дед, я вслед за ним, приставая со своими бесконечными вопросами. А он всегда мудрый, рассудительный и терпеливый в ответах.


Помню нашу махаллю. В ней каждая семья пасла баранов. А еще выращивали овощи и фрукты. И вот в один день, «выгуливая» своих баранов, я с предвкушением протягиваю руку к спелому абрикосу на дереве соседа и только думаю его сорвать, как незаметно подходит отец и начинает бить. Я ему тогда в слезах говорю: «За что, папа?». «Ты почему срываешь?» — он мне в ответ. «Сосед ведь разрешил!» — вылетело из моих уст. На что он ответил: «Сосед тебе на падалицу разрешение дал, а не на воровство!».



Спустя неделю на том же самом участке я вижу, что у соседа поспел единственный в махалле инжир, который никогда никто не ел. На этот раз у меня получилось сорвать плод и начать наслаждаться ему медовым вкусом, как откуда ни возьмись опять папа, и опять с кулаками. «У нас ведь нет инжира!» — снова я в слезах. «А кто тебе мешает сажать инжир?» — он мне. Вот вам узбекское воспитание.


Будучи в основном воинами и кочевниками, люди науки среди кунградов отнюдь не славились. Видно, и я не совсем вписался в общий стандарт. Мой прадед был мударисом (мударис — преподаватель высшей мусульманской школы. На современный лад — доцент), который преподавал в медресе. Мой дед в свете жизненных трудностей не смог позволить себе выбрать путь преподавателя, однако обучал своих сыновей и внуков. В свою очередь мой отец сначала получил религиозное образование, а позже и светское.


Мое детство тесно переплетается с лесами. Будучи еще ребенком, мы с сестрой пасли коров в тугаях. В чаще леса было так много птиц и рыбы. Всей добычей мы делились с соседями. Более того, мой отец, будучи охотником, приносил двести килограммов рыбы, и мы ее раздавали.

Куда приводят мечты

Вся моя семья — знаменитые охотники. И тогда я решил пойти по стопам своих предков. В 1982 году окончил школу, но только вот с поступлением в институт затянул. В последний момент узнал, что охотоведов готовят в Челябинске. И вот я, простой юноша из горного кишлака, не умеющий пользоваться услугами справочного бюро, собрал чемодан и поехал вслед за мечтой. Добравшись до Челябинска, я узнаю, что там и близко такого университета нет. Мне сказали: «Езжайте в Свердловск. Всего 300 километров пути». Проложив этот путь, я обнаруживаю, что и там охотоведов не готовят. «Ближайший в Кирове, молодой человек» — задали мне новый курс. А у меня в запасе ноль дней для подачи документов. Расстроенный и уставший, я начал покидать приемную комиссию в Свердловске, как девушка мне говорит: «Молодой человек, так у нас есть факультет „Лесного хозяйства“, и там есть кафедра, которая занимается охотоведением».


Но не все так просто. Четыре дня до экзаменов. Тут я узнаю, что экзамены надо будет сдавать на русском языке. Выход один — в одной руке книжка на русском, в другой — на узбекском, и только вперед. Благо, первый экзамен я сдал на 4, второй на 3, третий на 5, а в сумме набрал проходной балл. В то время поступление в высшее учебное заведение собственными силами приравнивалось к героизму. Думаете, тогда коррупции не было? Ошибаетесь!



Так я остался в Свердловске (нынешнее название города Екатеринбурга). Как же преподаватели намучались со мной. Я задавал им такие вопросы, ответы на некоторые получал спустя неделю. Надеюсь, они меня простили. Изучал много предметов: систематику растений, физиологию растений, почвоведение, химию органическую и неорганическую, аналитическую химию, включая и основные предметы, как лесоводство, лесоведение, биологию лесных зверей и птиц, лесную фитопологию, лесные пожары и массу других предметов.


Помню, однажды в 1987 году открылась река Исеть, а по краям собрался лед. Нам дали задание развесить дупла для гоголей. Идем мы к лодке, и чувствую я, что под ногами трещит лед. Я говорю своему напарнику: «Андрей, сейчас провалимся». Он не успел сказать «Ерунда!», как у него под ногами ломается лед, и он моментально погружается под воду. Я в свою очередь ложусь на лед и ноги и руки в стороны. Под натиском страха Андрей хватает меня и тащит за собой. Так мы оба оказались под ледяной водой в +2 градуса: он по грудь, а я с головой ушел. В следующий миг я толкаю его под водой за ноги и вытаскиваю на ледяную глыбу, а после он помогает и мне выбраться.


Проходившие мимо мужики-лесники заметили нас, подбежали и говорят: «Бегите, если не хотите замерзнуть». Мы, испуганные, совершили марш-бросок на 5 километров до электростанции. Когда мы вошли в электричку, одежда на нас звенела, как панцирь. Доехав до пункта назначения, все еще мокрые, мы опять вынуждены были устроить соревнования со смертью: марш-бросок на 3 километра до дома Андрея.

Когда мы иммигрировали в Узбекистан во время гражданской войны в Таджикистане, о работе инженера лесного хозяйства и речи не могло быть, поэтому приходилось заниматься буквально всем. В основном торговлей. Так продолжалось до 1996 года. Но все же решил вернуться к своей профессии.

Философия леса

Я не сомневаюсь, что лес — это разумное существо. Деревья разговаривают, обмениваются информацией и так же, как и люди, питаются, растут, стареют и умирают. Я общаюсь с деревьями. Увидел как-то повисшее над обрывом дерево. Подошел и сказал ему: «Держись, братан!».



Лес — это регулятор природы: чем больше леса, тем равномернее сток реки. Однако нужен ли лесу уничтожающий его человек? — вот это уже вопрос. В одной из моих командировок в ущелье Питав, расположенное в Актау Навоийской области, я встретил местного жителя, мужика чуть старше меня. В желании ознакомиться с местным лесом мы отправились на прогулку. Гуляя по практически высохшей реке, он указал мне на место, где раньше стояло восемь мельниц. Я посмотрел на проточную воду метров в триста и подумал: значит, там раньше было достаточно воды, которая крутила эти мельницы. В следующий миг я его спросил: «А как обстоят дела летом?». Оказалось, родник вытекает из ущелья, протекает 30 метров и вовсе исчезает. Как потом я узнал, ущелье было покрыто гигантскими тутовниками, которые были вырублены на дрова.

Вырубка

Для начала должен сказать, что мое дело — сажать и выращивать деревья. Я не научный сотрудник, я — профессионал-практик и ухаживаю за деревьями всю свою жизнь. И буду говорить исключительно о законной вырубке деревьев. Не могу отрицать, вырубка есть и довольно в крупных масштабах, но не настолько устрашающе, как это преподносят интернет-журналисты. Во-первых, ошибочно полагать, что Ташкент был чинаровым городом. Озеленению свойственно следовать моде.


Первоначально, до 1920-х годов, Ташкент был большим кишлаком с набором фруктовых и теневых деревьев. После сажали тополи, орехи и в единичных случаях чинары. А в 1930-1940 годы Ташкент превратился в карагаче-маклюрово-акацевый город. В чинаровый Ташкент превратился только после землетрясения 1966 года, так как урон от землетрясения был колоссальный, весь город выравнивали бульдозерами. Параллельно началась масштабная стройка. Все это в свою очередь способствовало распространению пыли. Было принято решение срочного озеленения города. Чинары поставлялись огромными партиями, в основном из Кавказа.


Во-вторых, в Красную книгу Узбекистана занесена только дикорастущая чинара. А те, что растут в городах, это гибрид восточной и западной чинары — совершенно чуждые Красной книге Узбекистана.


В-третьих, каждый год деревья в Узбекистане обрезаются и относятся на свалку, где они и сжигаются. Самые шустрые предприниматели перепродают ее в мебельные цеха. Хотя своими глазами я никогда это не видел, это все только на слуху у народа.



Теперь о минусах чинары. Несмотря на всю ее красу, есть обратная сторона. Листья чинары гниют три года. Это нагрузка на коммунальное хозяйство. У чинары поздний листопад. Она одновременно очень твердая и крайне хрупкая. Под натиском снега чинаре свойственно с громким грохотом ломаться, а это опасно для жизни людей. Поэтому и в Китае ее постоянно обрезают.


Недавно человек умер от того, что ему на голову упала ветка. В таких случаях люди говорят: «А почему вы не срубили дерево?». Инспектора, выезжающие на место, дают свое заключение о вырубке или обрезке для хокимията. После уже хокимият дает разрешение. Этап реализации в итоге доходит до нижнего звена — простому работнику. Он рубит, но только предварительно увидев своими глазами соответствующий документ. А зачем простому работнику, который получает мизер, рубить дерево и потом платить штраф в 15 минимальных окладов? И вообще, почему бы людям не проявлять гражданскую инициативу и не посадить по городу чинары? Ведь законом это не запрещено. Что мешает гражданам обратиться в Государственный комитет по экологии и охране окружающей среды, Главное управление благоустройства, Ботанический сад, Институт леса, Институт имени Шредера, Аграрный университет или доверенные частные фирмы, которые выращивают деревья, знают толк в своем деле.


Что делать? Сажать деревья, от которых меньше вреда. Первое — сажать небольшие деревья. Второе — деревья должны быть засухо- и холодоустойчивые. К таким относятся каркас — засухоустойчивое и холодоустойчивое дерево с его шарообразной, густой кроной, невысоким ростом и поддающееся обрезанию. Почему-то мы вовсе не сажаем пушистый дуб. Можно и сумах, багряник, скумпии, даже и фисташку.

Ботанический сад

Да, дороги перестроили, да, проводятся массовые мероприятия, да, это вредно для коллекции сада, а предложите альтернативные пути решения развития Ботанического сада, кроме как «Хокимият должен всем все обеспечить». Ботанический сад за счет посетителей может закупить новые принадлежности, солярку, а может и надбавку сотрудникам раз в полгода к мизерной зарплате.


Сад также сталкивается с проблемой пополнения коллекции. Нет денег. Во времена Советского союза образцы семян одного типа растения привозились в количестве 1 000 штук с разных точек мира, ну а сегодня мы получаем по два, три, пять образцов.


Времена меняются. Если в 90-е и ранние 2000-е года лесоводы были не нужны, то сейчас картина совсем другая. Бывают времена, когда я по двадцать дней отсутствую дома, хотя живу в 35 километрах от Ташкента. Однако лесоводов в Узбекистане осталось очень мало, а дендрологов (дендролог — биолог, изучающий древесные растения) и вовсе нет. Люди перестали проявлять интерес к лесному хозяйству.



30-35 лет требуется для того, чтобы стать профессионалом в нашем деле. Но кому хочется батрачить за мизерную заработную плату, когда в других профессиях можно заработать гораздо быстрее и больше. Несмотря на все факторы, лесоводство — дело моей жизни. Я отвечаю за разведение леса. Охраняю его флору и фауну. 25 процентов, или примерно 11 миллионов гектаров территории Узбекистана принадлежит Госкомитету по лесному хозяйству. А что с этим делать? Осваивать. Сейчас наш коллектив вовлечен в посадку 10 тысяч гектаров фисташника в Нурате, тогда как два года назад план составлял 1 000 га по всей республике. Лично я отбываю на место, показываю, как рассаживать контейнерные рассады, подбираю участки и почвы. Не везде же все растет.


Вы любите город? И я временами. Но покой нахожу только в лесах, в которые меня манит снова и снова. И вы попробуйте, выйдите и услышьте тишину леса.


Текст и фото: Жахонгир Азимов